По данным мониторинга ФСО, индекс тревожности сегодня находится на уровне около 64 пунктов из 100. Это выше показателей 2021 года, но заметно ниже пиков весны 2022-го. Однако главный вывод заключается не в самой тревожности, а в ее характере.
Источником тревожности, помимо атак БПЛА, выступает сочетание внешней нестабильности и экономической неопределенности. Конфликт между Израилем и Ираном, санкционное давление, торговые войны, колебания нефтяных цен и общая турбулентность мировой экономики воспринимаются обществом не как геополитика сама по себе. Как я отметил в ходе выступления, для избирателя геополитика заканчивается там, где начинается семейный бюджет. Людей волнуют не дипломатические маневры и баланс сил на Ближнем Востоке, а вопрос о том, как происходящее отразится на стоимости товаров, рынке труда, доходах семьи и перспективах будущего.
Но есть и другая, не менее важная тенденция. За последние годы российское государство и общество прошли масштабный стресс-тест на устойчивость. Пандемия, санкции, разрыв прежних экономических связей, перестройка логистики и финансовой системы стали серьезным испытанием для страны. Тем не менее государство сохранило управляемость, экономика адаптировалась к новым условиям, продолжают реализовываться национальные проекты, выполняются социальные обязательства.
Именно поэтому сегодня общество оценивает не столько наличие проблем, сколько способность государства ими управлять. Если в 2022 году доминировал вопрос «Что будет дальше?», то сегодня люди задают другой вопрос: «Как государство будет управлять ситуацией дальше?»
На мой взгляд, это главный политический эффект последних лет. Рост тревожности усиливает запрос на устойчивость, компетентность и управляемость. Чем менее предсказуемым становится мир вокруг, тем выше становится общественная ценность институтов, обеспечивающих стабильность внутри страны. В кризис общество голосует не за мечту. В кризис общество голосует за управляемость.
При этом запрос общества остается предельно прагматичным. Людей по-прежнему интересуют зарплаты, пенсии, поддержка семей, развитие регионов, качество медицины и образования. Внешние угрозы формируют запрос на консолидацию, но оценка эффективности власти по-прежнему происходит через качество жизни.
Поэтому главный политический вопрос кампании 2026 года будет звучать не как спор о будущем курсе страны. Главный вопрос будет значительно более практичным: как будет обеспечено устойчивое развитие России в условиях нарастающей мировой турбулентности. Именно вокруг ответа на этот вопрос, как мне представляется, и будет формироваться значительная часть общественного выбора осенью 2026 года.
Помимо темы общественной тревожности, на круглом столе обсуждались и другие ключевые вызовы кампании. Павел Данилин говорил о влиянии информационной и экономической войны на электоральные процессы, Максим Григорьев - о факторе продолжающегося противостояния с Западом и вопросах безопасности выборов, Алексей Чеснаков - о влиянии искусственного интеллекта и новых технологий на политическую коммуникацию, Анна Федорова - о борьбе за молодежную аудиторию и трансформации ее политических запросов, Алексей Мартынов - о конфигурации партийного поля и особенностях межпартийной конкуренции, Михаил Мамонов представил свежие социологические данные ВЦИОМ об электоральных настроениях, уровне информированности граждан и готовности участвовать в голосовании.